Мат – это оружие. И, как в случае с запретом / разрешением на свободное ношение оружия, вокруг матершины неизбежно разворачивается острая дискуссия. Но есть и разница. В случае с ношением пистолета хаос разрешается только принятием четкого регламента. В случае с матом ценнее негласные правила. Мы вернемся к этому ниже.

Мат – это еще и прием, причем экстремальный, как тот мотор, который, по Шкловскому, «тянет человека к тому, что справедливо называется преступлением». Обсценная лексика – самый крайний из словесных приемов, а значит он уместен только тогда, когда всё остальное исчерпано.

Глядя на сегодняшнюю спортивную журналистику, нельзя сказать, что она исчерпала разрешенные средства языка – честно говоря, она чудовищно далека от этого. Ну, вы же читали письмо Рабинера Дзюбе? Вы помните тот момент, когда журналист снисходительно говорит футболисту «знаю, ты читаешь книжки», а потом оказывается, что немаленький абзац написан ради цитаты из Ленина «Жить в обществе и быть свободным от общества и т.д.»?

Это как если бы вы пришли на радио с криком «Я написал лучшую песню в истории!», а у вас там собачий вальс. Это уровень работы с цитированием - гораздо менее экстремальным и, следовательно, гораздо более уместным (в большинстве случаев) приемом, чем нецензурщина.

Да, у комментатора, работающего в прямом эфире, остается меньше времени на тонкости по сравнению с газетчиком, но с учетом всех скидок тонкость остается важнейшим профессиональным качеством, а чувство меры – определяющим, когда разговор заходит о таких серьезных вещах, как табу. Только идиот доверит пистолет тому, кто не способен решать проблемы на словах – и только идиот доверит обсценную лексику тому, кто не справляется с банальной метафорой или каламбуром и на полном серьезе произносит в репортаже «нерадзурри» и «ПэФэКа ЦСКА».

Как же быть с теми исключительными случаями, когда без мата не обойтись? Например, Василий Уткин любит говорить, что в моменте с автоголом Филимонова в 1999-м нецензурная реакция была бы единственной адекватной и что сам Василий на месте комментатора применил бы этот прием, осознавая все последующие штрафы.

Что ж, речь идет об одном матче на миллион, это фактически никак не относится к снятию табу. Если вопрос о мате ставится ребром, то меняется сама тема дискуссии – она уже не о приемах, а об идиотском выражении «разговаривать с публикой на ее языке» или вот, как юродствует публицист Дмитрий Быков, о том, что президент России должен вести дебаты с народом в формате рэп-баттла.

А путь, мне кажется, в том, чтобы не ставить вопрос ребром. Телевидение, даже в интернете, остается явлением элитарным, а спортивные трансляции, пока права на них реализуются нынешними методами – тем более. Футбол еще долго будут комментировать работники «НТВ-Плюс», а не стримеры.

И здесь, в отличие от вопроса о ношении оружия, подвешенное состояние – самое адекватное. Глупо директивно запрещать мат, потому что это ханжество. Глупо директивно разрешать мат, потому что это прорыв плотины, эрозия комментария как словесного искусства.

Но, так или иначе, мат остается приемом. И если один раз на миллион он оказывается нужен, то в этом смысле ничего не меняется, кроме цены вопроса: в интернете это не стоит ничего, а на ТВ стоило бы дисквалификации. Но это все равно было возможно. А дальше – личный выбор и чувство тонкости, жизненно необходимое профессиональному журналисту.

Теплые ломти говяжьего языка с теплыми половинками картофелин в половинках мундиров и теплыми же дольками помидоров черри. Все это небрежно прикрыто сверху яркой зеленой шалью из размягченных на сковороде, но легко узнаваемых листьев шпината. Это очень хочется назвать, например, «говяжий язык по-домашнему». Но нельзя. Это ведь паб. У него неукротимый англосаксонский дух. Пиво, эль, темное дерево столов, брутальные лавки вдоль стен... Паб хорош тем, что тут не обязательно вести себя как дома. Тут можно и даже следует громко хохотать, если смешно, горланить песни, если есть настроение или футбол, или обсуждать любые новинки от гаджетов до стихотворения в избранной, а значит, не домашней компании товарищей. Нельзя, потому что «по-домашнему» – это на поварском сленге что-то на тему как мама готовила. Но мама так обычно не заморачивалась.

Признайтесь себе в том, что язык вы обычно едите холодным и используете наподобие колбасы. В крайнем случае – с хреном. А у нас язык теплый. И в теплой компании. Тон в ней задает особенная горчичная заправка, секрет которой автор меню «Донна» Сэбби Кеньон увез с собой дальше по миру. Этот язык легко ломается на кусочки без всякого ножа, и его удобно поставить в центр вашего стола, чтобы всем хватило. Вот это ощущение и будет домашним. Особенно хорошо язычок пойдет с насыщенным пивом, например, английским темным. Ну, а под водку и сам бог велел. Навряд ли он успеет остыть за вашим столом, но если это произойдет, вам с ним будет ненавязчиво тепло. А соус отлично добирается с тарелки белым хлебом, как в старые добрые времена.

Под невысоким потолком сквозь сигаретный дым еле пробивается синеватый свет ламп. Темные углы кабака забиты людьми, одинокими безликими фантомами; на столах переполненная пепельница и стакан пива или чего покрепче. Ты понимаешь, что каждый из них скрывает что-то, каждый – тайна. Тебе неуютно. Красный бархатный занавес сцены в дальнем конце зала раздвигается, и в мистическом дыму, переливающимся подобно диковинной чешуе неизвестного существа, в приглушенном свете, ты видишь женщину с голосом таким сладким, что сердце выпрыгивает из груди. Она не поражает красотой, но оторвать взгляд от нее невозможно. Она – фантом, как и остальные, в этом растворяющемся в полумраке и сигаретном дыму месте. Но она – целый мир, полный загадок, соотнесенный с другими мирами, страшными и одновременно прекрасными. Ты понимаешь, что это не просто история с двойным или даже тройным дном, в которой все – не то, чем кажется. Это вообще не история, это игра света и тени, мир, который ты не исследуешь, но которым ты живешь. Ты – комок чувств, вторгнувшийся в прореху времени; вылетевший в городок Твин Пикс из розетки Черного Вигвама. Чувствуй. Живи. Наслаждайся. Ты в другом мире. В тебе – другой мир.

Примерно так зритель переживает очередную сцену третьего сезона «Твин Пикса» Дэвида Линча; действие происходит в ночном клубе «Дом у дороги», на границе с Канадой. Тут проводят время многие жители округи; по вечерам исполняют удивительные и прекрасные песни. Тут процветают наркоторговля и сутенерство, радость и ужас, беззаботность и тревога, тьма, поглощающая свет.

Силы добра и зла почти всегда сталкиваются между собой в работах Дэвида Линча, но далеко не только они. Его не зря считают самым трудным для понимания и новаторским современным режиссером. При этом он остается популярнейшей фигурой, не застревая в чулане андеграунда и давно уже обрел культовый статус, балансируя с изяществом художника между авторским кино и массовой культурой.

Его «Голова-ластик», «Человек-слон», «Шоссе в никуда», «Малхолланд Драйв» и, конечно, «Твин Пикс» стали не просто фильмами, но радикально новым жестом в кинематографе и травматичным опытом для зрителей, привыкших к рациональному мышлению. Некоторые клеймят его как безумца, пустозвона, который снимает бессмысленно сложное кино в надежде на признание своей гениальности. Современный зритель привык к простым объяснениям.

Художник – определение, которое применимо к Дэвиду Линчу не только на уровне ассоциаций. Это – его первая и основная профессия. Будучи режиссером, он остается художником, и визуальная составляющая его картин имеет значение, даже если у зрителя не получается осмыслить происходящее на экране в качестве единого сюжета.

Спустя двадцать пять лет, как и было обещано в конце второго сезона, «Твин Пикс» вернулся, и сам Линч-режиссер после долгого затишья показывает, что ему все так же под силу сминать границы жанра, а вместе с ними и пошатывать границы восприятия зрителей. При этом, чтобы отыскать корни особенностей стиля и самой личности Линча, лучше всего обратиться аж к середине XX века, когда послевоенный мир задавал свои контуры идентичности для каждого ребенка.

«В тогдашней атмосфере было что-то такое, чего сейчас днем с огнем не найдешь. Это было здорово, и не только потому, что я был ребенком. Это было время, полное надежд, и все шло на подъем, а не на спад. Такое ощущение было, что тебе под силу абсолютно все. Будущее было безоблачным. Мы не понимали, что закладываем фундамент для будущих катастроф».

Катастроф?

За внешней беззаботностью, искренним, но не исчерпывающим, первичным слоем бытия Линч обнаруживает потайное дно, Черный Вигвам, негативную сторону, которая прорывается наружу.

«Проблемы никуда не девались, но как-то замазывались. А потом эти защитная пленка лопалась или сгнивала и все просачивалось наружу».

Атомная бомба. Загрязнение среды. Зло, сокрытое под видом великих научных открытий, и повседневное зло, которое совершается каждый день, в каждом доме.

У всего хорошего в этом мире есть оборотная сторона, возможность беды, встречи с неприятным. Но помимо нее есть то, что выходит за рамки двойственности хорошего и плохого. Необъяснимое, темное и тревожное. Что-то, о чем по сути нечего сказать, поскольку оно неподвластно человеческому восприятию. Идея существования иррационального начала, бездны, которая отражается в людях и повседневном зле, но в то же время сохраняет что-то непостижимое, проходит путеводной нитью через все творчество и жизнь Линча.

На него глубоко повлияли случаи из детства, когда обычному маленькому мальчику, любящему играть в войнушку с братом, довелось столкнуться с чем-то странным, не вписывающимся в идущую своим чередом жизнь маленького городка.

«Обычно, мой отец выходил и звал нас с братом, когда пора было идти домой. Однажды осенним вечером, было уже довольно поздно... Не помню, что мы делали, но через улицу от нас из темноты вдруг возникла, словно странный сон, голая женщина. Я никогда раньше не видел голой женщины. У нее была красивая белая, бледная кожа. Она была абсолютно голая и, по-моему, ее губы были в крови. Она так странно, ненормально прошла по улице и вышла на Парк-Серкл Драйв. Она казалась каким-то великаном, все приближалась и приближалась, мой брат расплакался. С ней что-то было очень не так. Не знаю, что с ней случилось, но она села на бордюр и расплакалась».

С детства Линч был любопытен, любил рисовать и терпеть не мог того, что его ограничивало – тупого форматирования всех под одну гребенку. Не раз режиссер повторяет: лучшее, что сделала для него мама – это запрет на покупку раскрасок. Книжки-раскраски с детства учат следовать установленным рамкам, оставаться в области границ, которые уже предписаны им в виде контура рисунка. Линч не приемлет раскрасок в творчестве и видит корни своей свободы в детстве.

Маленький Дэвид учился создавать собственные миры. Не любил ходить в школу и уж точно не хотел заниматься уроками. Он, подобно древнегреческим мудрецам, поражался тому, насколько интересна и сложна любая окружающая вещь, даже самая простая на первый взгляд. От раскидистых ветвей дерева в саду – к глубоким, вековым корням, которым пришлось многое повидать и испытать. Дэвид следует за каждой травинкой, за каждым жуком, воплощающим детские страхи и многократно увеличивающимся в ночных кошмарах.

В своих фильмах Линч аккуратно и тщательно выстраивает картину американского быта: провинциального городка в «Твин Пиксе», богемного неонового Лос-Анджелеса в «Шоссе в никуда» и «Малхолланд Драйв». Будучи авангардистом и визионером, Линч остается певцом повседневности. Он показывает любовь, измены, простаков в комичных ситуациях, одиночек с тяжелой судьбой, жестоких бизнесменов, живущих извращенной американской мечтой. Он заставляет не только испытывать чувство тревоги, но и возмущаться, смеяться, сопереживать. Красота и уродство мира у Линча – столь же составляющие жизни каждого человека, сколь и метафизические категории.

В этом Линч похож на другого певца американского быта и вместе с тем великого выдумщика – Стивена Кинга. Кинг знаменит, среди прочего, своей простой, но действенной формулой сюжета: обычные люди в необычных обстоятельствах. На протяжении нескольких сотен страниц он может расписывать нравы американского захолустья, выстраивать по морщинкам характеры по-соседски знакомых нам персонажей. А затем – бам! Персонажи оказываются выброшены из кокона быта и мелких проблем в холод неизвестности - лицом к лицу с немыслимым, ужасным.

Вишневый пирог и чертовски вкусный кофе – символы Твин Пикса, как города, так и сериала. Это то, что вы получаете в местном кафе, то, что влюбляет вас в это местечко. Так живет сам Линч, так живет каждый – выстраивая маленький, но спокойный мирок, уютный в своей поверхностности. Но рано или поздно ткань однозначности стирается – и в этот момент мы испытываем странную, необъяснимую тревогу.

«Под оболочкой внешнего мира существует другой мир, а если копнуть глубже, там будут проявляться все новые миры. Я знал это еще ребенком. В голубом небе и цветах заключена благодать, но иная сила – дикая боль и разложение – в равной мере содержится повсюду».

Линч преображает привычную нам реальность в странную до жути, просто вводя одну переменную, которую невозможно проинтерпретировать – вот из-за угла закусочной выглядывает чумазый бомж. В этом нет ничего страшного, но зритель, как и герой, чуть не умирает от страха, приходящего из-за пределов постижимого.

Дотошность Линча – его конек. Он одинаково уделяет внимание и музыке, и свету, и движению камеры с последующим монтажом, чтобы создать в нужный момент ощущение беззаботности, а когда придет время – заменить его на паническое ожидание зла. Ведь даже наш дом – это место, где что-то может пойти не так.

Ни Линч, ни Кинг не отправляются в поисках оборотной стороны реальности к далеким звездам, не исследуют далекие уголки галактики. Их миры обладают целостностью, они всегда с нами, это место, где мы живем. Не нужно никуда отправляться, чтобы столкнуться с проявлением жизни во всей ее полноте – все и так уже здесь. Свет. Тьма. Человек. Монстры, преследующие нас.

Именно тогда он наконец увлекается анимацией и кино. В студии Линч смотрит на одну из своих картин, когда легкое дуновение ветра вызывает движение холста, и этот миг становится для него моментом озарения – отныне ему хочется добавить движения в свои картины, и не случайного, а механического. Он переходит от статики к динамике, и открывает для себя очередной мир.

Его первая короткометражная работа «Алфавит», длиной в четыре минуты, – фантазия на тему того, как женщине снится ночной кошмар, в котором ей приходится снова и снова читать алфавит. Искаженное звуковое сопровождение и пугающее нагромождение букв, наплывающих друг на друга, отражали постоянное противоречие Линча: ему самому, как творцу, не нужны были слова для выражения идей, но внешний порядок навязывал ему необходимость вербализовать образы, облекать их в слова.

Проблема внешнего выражения остро стояла перед Линчем: ему проще было показать свой внутренний мир, не расшифровывая его, чем вдаваться в объяснения, которые вели к огрублению и упрощению. Друзья вспоминают, что, пытаясь объяснить свою новую идею, Линч больше размахивал руками и мычал, нежели спокойно говорил.

Борьба с нарративностью, интерпретацией, загнанной в пространство текста, – одна из ключевых тем его творчества, и именно она делает фильмы Линча столь тяжелыми для восприятия. Порой, на протяжении десятка минут на экране может быть не произнесено ни слова – и зритель, привыкший к диалогу и стройному сюжету, начинает чувствовать себя некомфортно. Ему кажется, что если на экране ничего не говорят, то ничего и не происходит, а если происходит – то лишено идеи и смысла. Однако это не так – современное диалоговое кино попросту отошло от динамической визуальной развертки, присущей почитаемому Линчем немому кино.

В качестве аргумента в свою пользу Линч приводит музыку: мы же не требуем того, чтобы симфонии и увертюры были нам объяснены, не вычисляем некий алгоритм и сюжет, по которому они развиваются. Вместо этого мы слушаем и наслаждаемся образами, которые они вызывают, не переводя эти образы на язык текста.

Борьба с линейностью в искусстве стала не единственной проблемой для Линча в первые годы его творчества. Страсть к исследованию потаенных уголков окружающего мира казалась знакомым и близким людям странной и заставляла беспокоиться о его психическом здоровье. Как-то раз он побрил белую мышь, чтобы посмотреть, как она будет выглядеть. «Очень красиво». Когда к нему в гости приехал отец, Линч и его не на шутку испугал своими экспериментами.

«Под конец вечера я сказал отцу: «Хочу кое-что тебе показать». Мы пошли в подвал, очень старый, с паутиной на потолке, с грязными окнами. Я соорудил там столики как платформы из дерева, на которых я проводил свои эксперименты. Например, я хотел посмотреть, что будет с фруктами на разных стадиях разложения. Еще у меня были птицы и мыши в пластике. Я собрал много разных штук и хотел поделиться этим с отцом. Мы смотрели на все эти вещи, и когда мы пошли обратно, я поднимался по лестнице перед ним и улыбался: я был рад, что он все это увидел. Я повернулся к нему с улыбкой и увидел на его лице боль, которую он пытался от меня скрыть. Отец сказал: «Дэйв. Думаю, тебе никогда не следует заводить детей».

Линч понимал беспокойство отца, но столь же ясно осознавал, что корень его необычных наклонностей не в проблемах с психикой, а в особенном взгляде на вещи. Он убедил отца, что с ним все в порядке, и продолжил творческие искания.

Прорыв случился, когда американский институт кинематографии, неожиданно для самого Линча, выделил ему грант на съемку короткометражного фильма «Бабушка»; успех открыл ему путь в большое кино. «Бабушка», в которой рассказывается о мальчике, страдающем от издевательств родителей, сочетает в себе и темную сторону обыденной реальности, и пугающее чувство, что за повседневностью скрывается нечто странное.

В Филадельфии Линч познакомился с Пегги Риви, с которой вместе учился. В 1967 они поженились, а в следующем году у них родилась дочь Дженнифер. Рождение ребенка и осознание отцовства легло в основу первого полнометражного фильма Линча «Голова-ластик», над которым он работал в течение пяти лет, преодолевая непонимание знакомых и проблемы с финансированием.

Герой «Головы-Ластика» становится отцом, не ожидая и не желая этого, но вместо обычного ребенка его подруга рожает уродца, странное антропоморфное существо, своим обликом никак не укладывающееся в контекст привычного уклада вещей. Нетрудно узнать в беспокойном главном герое самого Линча, а в промышленном городке, пронизанном атмосферой отчужденности – Филадельфию, индустриальная безликость которой угнетала режиссера.

В «Твин Пиксе», который определил развитие формата и стилистики сериалов на четверть века вперед, черты Линча, уже зрелого режиссера, снявшего к тому времени четыре фильма, проглядываются в полной мере. С тщательностью таксидермиста реконструированная картина жизни одноэтажной Америки, чувство тревоги, нечто необъяснимое бок о бок с самыми привычными вещами. Формат сериала подошел Линчу даже больше, чем кино: если на протяжении двух часов его фильмов зритель может чувствовать себя сторонним свидетелем какого-то сюрреалистического действа, то на протяжении нескольких десятков серий, наполненный линчевскими ходами, у зрителя появляется полный эффект присутствия и вовлеченности.

Линч прибегал к методам, которые оказались чрезвычайно эффективными. Так, он переворачивал речь актеров задом наперед и монтировал ее, чтобы она звучала необычно, искаженно, даже если смысл фразы на слух оставался отлично понятен. Еще одна его знаменитая фишка – замедленная съемка в особенно страшных моментах, когда зрителю действительно начинает казаться, что он находится за пределами привычных пространства и времени, в какой-то другой, загадочной реальности.

Еще с анимационных короткометражек Линча обращает на себя внимание его страсть к аудиальному воздействию на зрителя – зачастую, в напряженных сценах он использует посторонние звуки – либо подчеркивающие трагизм ситуации, либо настойчиво, до зуда и дискомфорта, прорывающиеся в мир зрителя. Впервые это проявляется в «Бабушке», когда жестокие родители трясут мальчика над кроватью, в которую он описался, и мы слышим трель птички, словно попавшей в силки.

Линч занимается не только кино и живописью, за последние десять лет он выпустил два альбома гипнотической, размеренной музыки, каждый трек с которых по звучанию мог бы стать саундтреком в его собственном фильме. Кроме того, он режиссирует музыкальные клипы, и его страсть к сочетанию ритмически совпадающего с музыкой, но выбивающегося из линейного повествования аудиоряда отлично заметна в новом «Твин Пиксе».

«Звук – половина успеха фильма, - рассказывает он. – Если вам удастся нужным образом свести звук и изображение, тогда целое выглядит куда более сильно, чем простая сумма этих двух компонентов. Изображение опирается на множество хрупких, воздушных элементов, но звук – шумы, голоса, музыка – представляет собой плоть фильма, его физическое тело».

В моменты появления ухмыляющегося убийцы Боба, странного маленького человека в «Шоссе в никуда», чумазого бездомного в «Малхолланд Драйв» мы чувствуем необъяснимый ужас, при том, что видим на экране не фантастических инопланетных чудовищ, а обычных людей или же существ, неотличимых от них. Но что-то в манере подачи Линча позволяет нам понять: здесь все не так, как должно быть, – а это в свою очередь порождает чувство тревожной неопределенности, даже более сильное, чем страх от скримера в любом хорроре.

До начала работы над третьим сезоном «Твин Пикса» Линча на десять лет ушел из кино, лишь изредка выпуская короткометражки или сегменты для киноальманахов. Это вызвано с одной стороны тем, что в своем последнем фильме «Внутренняя империя» (2006) он добился той степени контроля, которой только мог пожелать для реализации своей идеи, и ему некуда было стремиться в этом отношении. С другой стороны, Линч критически относится к современному статусу кино как аккомпанемента под попкорн и листание ленты в гаджетах. Он пытается раскрыть перед зрителем идею и не идет у него на поводу – не выводит на первый план сюжет, не делает фильмы одномерными и плоскими. От зрителя он требует вовлеченности в процесс и работы своим эмоциональным, внерациональным восприятием.

При этом Линч отрицает, что его фильмы скатываются в чистый сюрреализм и отказываются от сюжетной стороны в пользу единства визуальных и звуковых абстракций.

– Может показаться, что вы потеряли интерес к традиционной нарративности…

– «Внутренняя империя» совершенно традиционна. Я потерял интерес ко многому, но не к сюжетам.

– Будем смотреть фактам в лицо: зрители путаются и теряются. Вас это не смущает?

– С какой стати? Будь верен своим идеям и передавай их так точно, как сможешь, не теряя ни одного элемента. Если ты чувствуешь, что все сделал верно, есть шанс, что это чувство передастся и остальным. Если ты пытаешься угадать чувства и ожидания незнакомой аудитории, ты проиграл.

(Отрывок из интервью для книги «Дэвид Линч. Беседы с Крисом Родли»)

Нагромождение в новом «Твин Пиксе» сюжетных линий и странных сцен, в которых ничего не происходит на протяжении десятка минут, уже стали поводом для шуток насчет нечитаемых визионерских ходов Линча. «Случайно поставил серию на паузу, пять минут думал, что так и надо» – один из самых популярных мемов этого кинолета.

Это одновременно и приговор современной аудитории эпохи спиннеров и ода верности Линча собственной идентичности – которая просто не позволяет ему снимать проще, оставлять только сюжетную линию своих альтернативных миров, забывая при этом о том, что не вписывается в нее, но воздействует эмоционально. Наибольшее признание из его полнометражных фильмов получил «Человек-слон» – самый простой для восприятия и сюжетно последовательный.

Линч продолжает ломать границы привычного и в этом его величайшая заслуга перед современной массовой культурой. В философском плане его можно сравнить с Кьеркегором и Шестовым, экзистенциалистами, для которых проживаемый момент уникален и неповторяем, непостигаем с помощью одних только разума и логики. Режиссер так же стремится к целостности рационального и эмоционального, порой подбрасывает нити сюжета, а порой обращается к личным страхам и переживаниям.

Линч заставлял Джона Херта по десять часов накладывать грим для «Человека-слона». Выстраивал целый день экспозицию для маленькой сцены. Без устали экспериментировал со звуком, светом, цветами, движениями актеров и монтажом. Показывал, как можно по-новому говорить в кино – не говоря при этом вовсе. Травмировал публику, заставляя ее преодолевать себя.

Когда-то режиссер побрил мышь у себя в подвале, чтобы посмотреть, как она будет выглядеть. Похоже, это лысая мышь – как когда-то «Лысая певица» Ионеску – взорвала всю массовую культуру, разделив ее на до и после Линча.

Зачем убили Лору Палмер
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 1-я и 2-я (в ночь с четверга на пятницу и с пятницы на субботу)
Юрий Гладильщиков, Борис Кузьминский

Взгляни на дом свой, дьявол
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 3-я и 4-я (сон и похороны)
Борис Кузьминский, Аделаида Метелкина

Н-да, человек есть башня птиц
Орнитологический мотив в "Твин Пикс" Дэвида Линча (серии 5-я и 6-я)
Аделаида Метелкина, Максим Андреев

Яундхейс, брат мой, принеси мне поесть!
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 7-я и 8-я (психоанализ)
Максим Андреев, Валентин Михалкович

Совы не то, чем они кажутся
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 9-я и 10-я (постмодерн)
Модест Колеров, Валентин Михалкович

Религиозное сознание Дэвида Линча
"Твин Пикс". Первая - тридцатая серии
Илья Лепихов

Возьмемся за руки, друзья
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 13-я и 14-я (община)
Андрей Дмитриев, Андрей Немзер

Дочурка кошке под кроватью ставит клизму
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 15-я и 16-я (семья)
Андрей Дмитриев, Илья Лепихов

Белая Девушка, Белый Вигвам
«Твин Пикс» Дэвида Линча. Серии 17-я - 20-я (лес, страх)
Борис Кузьминский, Илья Лепихов

Расскажи мне про госбезопасность
«Твин Пикс» Дэвида Линча. Серии 21-я и 22-я (надзор, сыск)
Елена Висенс, Борис Кузьминский

Генерал Ли – Генерал Грант. Победила дружба
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 23-я, 24-я (Америка, Европа)
Алиса Висенс, Андрей Ковалев

Пространство меж двух стульев
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 25-я и 26-я (время, расстояние)
Андрей Ковалев, Владимир Левашов

Черно-белые вигвамы
"Твин Пикс" Дэвида Линча. Серии 27-я и 28-я (кошки, шахматы, анероиды)
Вячеслав Курицын, Владимир Левашов

Мы убьем Дэвида Линча
«Твин Пикс». Серии 29-я и 30-я (что-то не так. Вернее, все не так)
Аделаида Метелкина и другие

Если у российского футбола есть родина, то это Орехово-Зуево. Пусть даже первый матч здесь сыграли англичане.

Впрочем, ничего бы не случилось без Саввы Морозова. Он строил в Орехово-Зуево текстильные мануфактуры, а из Англии привозил оборудование и приглашал специалистов. В том числе и Клемента Чарнока, управляющего одной из фабрик. Клемент Чарнок и его брат Гарри, в свою очередь, болели за «Блэкберн» и на фабрику предпочитали набирать тех, кто хорошо играл в футбол.

Они и играли – первый раз в 1887 году. А уже в 1909-м, после гибели Морозова, был создан клуб «Орехово», игроков которого также называли «морозовцами». Клуб жив и сейчас. Правда, живет он под другим, советским, названием, хотя купец и меценат Савва Тимофеевич помогал не только актерам МХТа и бедным студентам, но и спонсировал большевиков.

В центре города – обычная суета: одни спешат на поезд, другие в торговый центр или привокзальные забегаловки. Но сворачиваешь с центральной улицы (конечно, Ленина) на улицу Волкова – и люди как будто исчезают, растворяются. И вокруг красный осыпающийся кирпич морозовских мануфактур.

Не все они заброшены. На окнах одной из них – стеклопакеты, перед входом – металлический портик, а на нем – крест. Справа от двери висит табличка: «Храм Святителя Николая Чудотворца».

Внутри нас встречает высокий седой мужчина с вопрошающим взглядом. Говорим, что зашли из чистого любопытства, что таких необычных храмов никогда не видели. Оказывается, это бывшая домовая церковь Никольской гимназии, и сейчас ее восстанавливают, хотят, чтобы были и купола, и новый кирпич. «Вряд ли получится что-то похожее, – говорит наш собеседник, показывая дореволюционный снимок. – Но вы приходите, можете сделать пожертвование на реконструкцию».

В Центральном парке среди каруселей и палаток с сахарной ватой ищем памятник орехово-зуевскому футболу, подаренный городу бизнесменом Геннадием Петровичем Чулиным. Видим кафе. Видим пруд, беседку с лебедями, деревянный мост с фигурами драконов и других фантастических тварей, а для контраста, чтобы не забывались – разваленные бетонные стены и толстые металлические трубы. Видим памятник, но другой – Ленину, указывающему путь. А то, что мы ищем, находим чуть ли не случайно: серебряная табличка с краткой историей зарождения футбола в Орехово-Зуеве и мозаичный пятнистый мяч, окруженный цветами, красными и белыми.

В Орехово-Зуеве ветрено. С берегов Клязьмы в глаза несет песок и пыль.

— А стадион «Торпедо» — это где? — спрашиваем мы полицейского у здания вокзала.

— Да тут недалеко, — отвечает сержант, — идешь вдоль жилого дома и налево. Сразу увидишь его. Вам не «Знамя Труда» нужен?

— Нет, точно «Торпедо».

Запутаться легко. В городе два основных стадиона: «Знамя Труда» и «Торпедо». Первый был построен еще в начале двадцатого века для той самой морозовской команды, а «Торпедо» возвели в советское время. При этом сегодня команда «Знамя Труда» играет именно на стадионе «Торпедо» — в центре города, рядом с железнодорожной станцией «Орехово-Зуево». Историческая арена «Знамени» — на окраине, где практически никто не живет. Ее сейчас реконструируют.

Ворота на территорию «Торпедо» открыты. Мы заходим внутрь, делаем один снимок, второй, и тут же нам навстречу выскакивает любезный сотрудник:

— Так, вы чего тут щелкаете?

— Мы ждем пресс-атташе «Знамени Труда» и решили немного поснимать.

— Вот и ждите его за воротами, а здесь вам делать нечего!

Мы вышли с территории. Автоматические ворота тут же закрыли. Сразу стало ясно, что на родине футбола все серьезно.

Мы обогнули стадион и увидели Клязьму. В этом месте она очень широкая, образовался затон и кажется, что это и не река вовсе, а крупное озеро или водохранилище.

Когда мы вернулись к воротам, тут же подъехало такси. Среднего роста парень в футболке с надписью «Champion» выбрался из машины, подошел к нам и по-простому представился: «Дима».

Дмитрий Безруков работает пресс-атташе команды. С него и началось наше настоящее знакомство с клубом. Теперь со стадиона нас уже никто не выгонял.

В первом туре первенства ПФЛ в Орехово-Зуево приедет «Локомотив-Казанка» Мы сразу спросили:

– На Сычева народ соберется?

(«Знамя труда» проиграет этот матч со счетом 0:7, Дмитрий Сычев выйдет на замену и забьет один гол. – Прим. авторов).

– Болельщики и без него придут. Соскучились уже по футболу. А Сычев нам пусть вообще спасибо скажет за то, что мы его после просмотра не взяли! – рассказывает Дима. (Пришло 700 зрителей. – Прим. авторов).

– Когда такое было?

– Давно. Еще до «Спартака», конечно.

Бюджет команды стабилен. Уже много лет он не меняется. 33 миллиона рублей в год. На эти деньги содержат два стадиона, ДЮСШ «Спартак-Орехово», платят персоналу и игрокам. Спонсирует, конечно, город. Больше денег он дать не может – придется отнимать у школ и больниц.

– Продавать частным лицам клуб нельзя, – говорит Дима.

– Почему?

– Тогда клуб просто увезут, и прощай более, чем столетняя история. Разве нам это нужно? Вот, «Тосно», к примеру. Где они теперь играют? Правильно, в Питере. От команды одно название осталось. «Знамя» – это достояние Орехово-Зуева.

На «Торпедо» одна трибуна. За ней – Клязьма.

– А мячи в реку улетают?

– Летом не долетят, конечно. А вот весной – запросто. В марте-апреле, когда сходит снег, река выходит из берегов и вода подходит практически к стадиону. Видите башню на том берегу? Это одна из казарм, где жили рабочие морозовских мануфактур. Там тоже в футбол играли больше ста лет назад.

Дима рассказывает, что кресла, которыми оборудована трибуна, сняли с «Лужников». Их поставили прямо перед сезоном. С семью секторами (по 225 кресел на каждом) сотрудники клуба управились за два дня. А мыть эти кресла помогала даже главный бухгалтер команды.

– Вот весной даже субботник провели. Все игроки пришли и убирали территорию за стадионом. Там же загажено все было. Приезжают компании и рыбаки, а мусор так и бросают. Восемьдесят мешков вывезли.

– А были среди футболистов недовольные? Кто сказал, например: «я же футболист, а не уборщик»?

– Нет, ну кто-то повозмущался, конечно. Но все вышли. Потому что каждый понимает, что нужное это дело.

К десяти часам утра на стадионе начинают появляться игроки. Первый из них выходит на искусственное поле. Мы его не знаем. Дима тоже.

– На просмотре, наверное, – пожимает он плечами.

Команды пока, по сути, нет. Ее как раз набирают. Все контракты с игроками в «Знамени» подписывают на год.

– Как думаете, сколько игроки тут получают? – спрашивает нас Дима.

– Тысяч 100-150.

– Ну вы загнули! Это уровень ФНЛ. Тут меньше. От 10 до 40 тысяч.

Появляется главный тренер команды – Владимир Алексеевич Ходус. Он худощав и невысок, у него седые волосы и усы. Пожимает нам руки, здоровается, а потом отводит Диму в сторону и, кажется, что-то ему выговаривает.

– Строгий мужик?

– Да, строгий, но работает хорошо. Дело свое знает. Он вообще серьезный тренер. Сам он из Ставрополья. На Украине много лет тренировал. В запорожском «Металлурге». Много игроков для сборной Украины вырастил: Хачериди, Коваля, Сидорчука. В начале двухтысячных в Шотландии проходил практику, там он получил лицензию B. На Ближнем востоке команды тренировал. Страны, знаете, Ливан, Оман?

Навстречу нам идет с виду ничем не примечательный человек. Оказывается, легендарная личность. Водитель автобуса. Работает то ли три, то ли четыре года, а знаменит тем, что умудряется вести автобус по местным дорогам так, что пассажирам даже удается поспать.

В главном корпусе – широкий коридор, раздевалки, стеллажи с кубками, которые выигрывали ореховские юниоры на первенствах области, судейская и тренерская комнаты. В конце коридора стена с изображением эмблемы клуба, на фоне которой фотографируются все новички команды для сайта, а прямо перед ней стоит небольшой макет памятника, поставленного сотрудникам и футболистам команды, которые погибли в 2004 году. Тогда команда ехала в Щелково на матч первенства Подмосковья, а клубный автобус столкнулся с грузовиком, перевозившим цианид натрия. Сам памятник стоит у стадиона «Знамя Труда».

Спрашиваем про исторический, морозовский, стадион «Знамени Труда»:

— Сколько времени займет реконструкция?

— Где-то год. Будем надеяться, что со следующего сезона уже на новой арене сыграем. Хотя, кто знает. Плохо только, что после реконструкции исторический облик арена потеряет. Там две трибуны. Одну построили в шестьдесят втором году, другую — в шестьдесят четвертом. А полю вообще уже больше ста лет. Оно на том же месте, где было при Савве Морозове. Даже дренажная система та же. По проекту его хотят перенести. По-другому не получится перестроить трибуны. Постелют искусственную траву. Жаль, но части своей истории мы лишимся.

У стадиона «Торпедо» встречаем улыбчивого парня в шортах и беговых кроссовках.

— А это Виталий Чилюшкин. Вратарь. Воспитанник наш. Он даже в премьер-лиге поиграл за «Сатурн». Тогда Ребров то ли травму получил, то ли дисквалификацию, а он несколько игр провел, потом в «Сибирь» уехал. Было это в 2010 году.

— Он из местных?

— Почти. Деревню Кабаново проезжали? Вот, он оттуда.

Академии у команды нет. Всех игроков еще во время учебы или сразу после выпуска из ДЮСШ забирают другие подмосковные клубы, у которых эти академии есть. Чилюшкин как раз один из таких. Его в свое время забрал «Мастер-Сатурн».

Для вратаря Чилюшкин невысок. Всего 180 сантиметров. Чуть выше виска у него длинный шрам.

— Где это вас так?

— В детстве на воротах повис. Вот на подобных, маленьких (показывает на тренировочные ворота, которые размером чуть больше футзальных). А они на меня упали. На волосок от смерти был. Прямо над виском треснули. Вот так в воротах я и остался!

Началась тренировка.

– Вступай в отбор! Он соперник твой, а не друг! – кричит Ходус.

У «Знамени», как и у любой команды с длинной историей, есть принципиальные соперники. В первую очередь – владимирское «Торпедо». По территориальному принципу. (18 августа «Знамя» проиграло во Владимире со счетом 0:3. – Прим. авторов). Еще ивановский «Текстильщик». Это «текстильное» дерби. В 1962 году «Знамя» обыграло «Текстильщик» в Кубке СССР в дополнительное время. Это был славный год для орехово-зуевского футбола. Они дошли до финала Кубка и проиграли донецкому «Шахтеру».

Есть еще одно дерби, смеется Дима. С «Коломной». Денежное. Соревнуются, у кого денег меньше. (Этот матч состоится в Орехово-Зуеве 27 августа. В первых пяти турах зоны «Запад» ПФЛ «Знамя труда» не набрало ни одного очка и занимает последнее место. – Прим. авторов).

На здании стадиона – баннеры. Реклама пиццы, строительного магазина и, кажется, автошколы.

– Сколько они платят за рекламу?

– Непосредственно деньгами они не помогают. В основном, бартер. «Додо-пицца», например, привозит пиццу на стадион во время игр.

– Всем желающим раздают?

– Нет, конечно. Проводим лотерею в перерыве и разыгрываем несколько штук. Интерактив такой для привлечения болельщиков.

– А другие спонсоры?

– Строительный помогает с ремонтом, а также они с автошколой что-то делают для ДЮСШ «Спартак-Орехово».

В школе, говорит Дима, готовы учить всех. Тренироваться пускают даже тех, кто не особенно умеет играть, а выгоняют тех, кто умеет, но не хочет.

В пяти метрах от углового флажка – травяная скульптура футболиста. Это местный Криштиану Роналду. Его сделали, когда в Орехово-Зуеве проходил фестиваль цветов. Сначала Криштиану стоял в центре города, потом его подарили клубу.

– Умирает футбол во втором дивизионе? – напоследок спрашиваем у Димы.

– Я тебе так скажу. Это как в «Игре Престолов»: то, что мертво, умереть не может. Пока, как видишь, живет.

Музей клуба находится… при храме Святого Георгия. Это на противоположном конце города. Храм новый, ухоженный и почему-то соседствует с психоневрологической лечебницей. У входной двери висит табличка: «Храм сей в честь Великомученика Георгия Победоносца возведен в память о погибших футболистах команды «Знамя Труда» и спортсменах России».

Вокруг, на заборах, висят плакаты с ретроспективными фотографиями. Фотографии идут вперемешку. От самых истоков до современных событий. Там и кадры команды «Морозовцы» начала века, и фотографии триумфального для орехово-зуевских болельщиков сезона-1962. В том году «Знамя Труда» вышло в финал кубка СССР, обыграв по пути московский «Спартак». Этот взлет до сих пор вспоминают, чтобы подчеркнуть превосходство своей команды над соперниками из второй лиги.

Видно, что выставку очень кропотливо готовили. Каждая фотография подписана. Все, кто попал в объектив, упомянуты. И неважно, сделана фотография в прошлом году или при императоре.

Напротив храма стоит флигелек, на котором висят памятные доски, отмечающие достижения «Знамени Труда» и всего отечественного футбола. Вход закрыт на ключ. Его нам открыли. Внутри — небольшой музей. Комнатка — пять на три. На стене громадная информационная таблица с количеством завоеванных трофеев, со списком лучших бомбардиров. На ней как раз можно разглядеть небезызвестные для многих имена: Сергей Игнашевич, Александр Уваров, Михаил Бирюков. Все они в разное время играли за национальную сборную страны. Рядом с Сергеем Игнашевичем, который провел сезон 1999 года в ореховском «Спартаке», красуется надпись: «чемпион Европы 2008». Небольшое художественное преувеличение, впрочем, кто тогда нашу сборную не считал мощной, победоносной, чемпионской?

На стенах висят фотографии команды начала двадцатого века, несколько футболок разных годов, а также вымпелы команд, с которыми орехово-зуевские футболисты играли. «Спартак», «Локомотив», многие другие. Оказалось, эти клубы помогали построить храм, давали деньги.

В углу стоит небольшой стеллаж с кубками и медалями. Большинство кубков — с турниров памяти футболистов и сотрудников клуба, погибших в 2004 году в автокатастрофе. Там же — статуэтка безымянного футболиста из необожженной глины, просто удивительная сама по себе.

Маленькая, пыльная каморка… Вот и весь музей клуба с большой и богатой историей…

Единственный футбольный бар в городе называется Live. Он располагается неподалеку от вокзала и выделяется своей яркой красно-зеленой верандой. А вывеска у двери гласит: «Орехово-Зуево – родина российского футбола».

Дима посоветовал нам найти директора заведения. Он ярый болельщик «Знамени Труда».

Бар находится в подвале. У стойки за си-кипером – коренастый мужчина лет 40-45. Когда мы пришли, он наблюдал за работой аппарата, иногда переговариваясь с милой официанткой.

– Здравствуйте, а вы не могли бы подсказать, как мы можем пообщаться с Андреем, директором бара?

– Здравствуйте, – недоверчиво произнес он и встал со стула, – он перед вами. А что?

– Просто интересно узнать еще одно мнение о клубе, тем более от давнего болельщика.

– Ребят, а я вам ничего особенного не смогу рассказать.

Тут мы несколько удивились. Как это – ничего особенного?! А кого нам рекомендовали как рассказчика баек?!

– А часто бар заполняется?

– Да нет… Вот был Кубок Конфедераций. Вообще никто не ходил.

– Даже на матчи России?

– Да. Только на матч с Мексикой пришло немало народу, в играх с португальцами и новозеландцами было пусто. Вот единственный матч, который тут всегда аншлаг собирает – «Спартак» – ЦСКА. На него народ ходит.

– А вот, у вас там, рядом с пивными бокалами футбольная форма лежит.

– Да, мы помогаем продавать атрибутику «Знамени». Но сейчас продавать нечего. Ее попросту нет.

– Нам сказали, что в следующем году снова начнут выпускать футболки, «розы» и так далее.

– Значит, опять будем продавать.

От стадиона «Знамя Труда» навстречу нам идет невысокий мужчина. Спрашиваем его, правильно ли движемся. Он интересуется, зачем нам стадион, ведь его закрыли. Оказывается, это болельщик, с детства за «Знамя».

– А мне вот хочется, чтобы у нас построили новый стадион! – говорит он. – Неужели мы, Орехово-Зуево, не заслуживаем того, что есть у многих других команд Подмосковья? Мне пятьдесят восемь лет, я много по нему поездил. Вижу, какие стадионы у клубов. Все чистые, с новыми трибунами и полями. А у нас – разруха. Куда это годится? Нет, я считаю, что исторический облик – это не самое главное. Надо двигаться вперед, строить новый стадион, и тогда люди потянутся к команде. Сразу всем захочется ходить на матчи. Ну какое удовольствие ты получишь, если сидишь на старой развалине?

Имени наш собеседник не называет. Город маленький. Мало ли что.

Мы думали, что на исторический стадион не попадем. Ворота оказались закрыты. Мы стали искать прохожих, чтобы узнать, можно ли вообще туда пробраться? Нам попались две симпатичные девушки, которые предложили зайти «вот в то красное здание – это бассейн, и спросить у вахтерши».

Вахтерши не было. На скамейке сидели три женщины. Они смотрели на нас с опаской, к нашей затее отнеслись со скепсисом, но все-таки направили к директору бассейна за железную дверь.

В кабинете на кожаном кресле сидел мужчина в бежевом пиджаке и с усами «шеврон».

– А вам разве не сказали на «Торпедо», что стадион закрыт на реконструкцию? – возмущенно спросил он. – Вы вообще откуда? Что за ресурс?

– Мы от Василия Уткина. Решили сделать материал о старейшей команде России.

– Ой, Вася… Он у нас тут еще в 1998 году комментировал. Вживую. На стадионе тогда какие-то звезды, артисты играли. И его позвали.

И нас пустили в подтрибунное помещение.

Мы почувствовали себя футболистами. Проходишь по коридору, а перед тобой только голубое небо и травяная плоскость. А самое главное – ожидание того, что ты сейчас увидишь. Мы не надеялись на аншлаг, аплодисменты, раздающиеся с трибун – впереди нас ждал эпохальный стадион, который вскоре изменится навсегда, эта часть истории не забудется – она просто уйдет.

Мы вступили на короткостриженый газон. На стадионе две трибуны. Одна – с железными скамьями, другая – поприличнее: с пластиковыми сидениями трех цветов – красного, желтого и оранжевого, на воротах уже не было сеток…

Стадион показался нам очень уютным. Не старомодным, грязным или поломанным, а приятным, как старая книга, на страницах которой есть несколько затертых букв, а бумага пахнет, как былое и думы.

– Поле, скорее всего, придется сместить немного вправо, поэтому придется сразу перемещать еще и две трибуны, - рассказал нам директор стадиона.

– А смысл таких затрат?

– Планировщики. Им так удобнее, поэтому стадион чуть-чуть поменяет свое местоположение.

– А что вы думаете по поводу реконструкции?

– Сейчас почти все строят будничные офисные стадионы. Они ничем не примечательны, но таких по всей России сейчас очень много. Таким он, наверное, и выйдет. Всему свое время… Вот вы смотрели Кубок Конфедераций? А церемонию закрытия? Там прямым текстом говорится о том, что родиной российского футбола является Санкт-Петербург. Не Орехово-Зуево, – с горькой ухмылкой на лице вспоминал директор, – вот так оно и бывает. Сейчас мы располагаемся на окраине города. А ведь раньше, еще при Морозове, да и в Советском союзе, этот район являлся центром.

Мы вышли на улицу. За нами закрылись двери. В подтрибунном помещении остался только охранник. Опять поднялся ветер, то ли – перемен, то ли забвения.